Мясо (сказка)

:) Место для самых отчаянных авторов-мазохистов, желающих испытать невероятные ощущения :)

А теперь серьезно.
В этом разделе есть два правила.
1. Будь доброжелателен.
2. Если не готов выполнять пункт 1. - ищи себе другой форум, не дожидаясь действий администрации.

Модераторы: Becoming Jane, просто мария

Мясо (сказка)

Сообщение Алексей Июнь 20th, 2018, 2:11 am

У каждой большой сказки есть своё первое слово.

Я долго над этим думал. И в итоге всё равно не нашёл ничего лучше истории крайне бытовой и даже немного скучной. Но на то есть причины. Слушайте.

Все перемешалось после Великой Войны. Бушевали пожары, поглотившие, по словам колдунов и старцев, тогда весь мир. Где земля тонула в огне, там оставалась одна безлюдная и безымянная гарь. А что пламя всё же обходило стороной – то подчиняли себе голод, холод и тьма. Страшное время.

С той поры прошло четыре поколения. Дело было среди вытянувшихся горных хребтов Парвата, издавна под разными именами опоясывающего один великий монолит земель. Жизнь в горах тогда проходила неспокойно – ещё метались по инерции друг от друга «лишние» народы и всякий раз переваливали эти каменные гряды, чтобы убраться подальше. Потерянные, а от того и злые, пришлые люди волнами накатывали одна за другой, сметая с обжитых мест предыдущих горных гостей. Нетрудно представить, какой кровью обычно заканчивались подобные переходы. Что-ж… Они просто искали себе новый дом – действенный и духовный.

В эти-то времена и затерялся где-то среди западных голодных холмов одинокий семейник на двадцать три человека, мало кому ныне памятный. Хозяйство они вели несложное – за сезон обычно собиралось ровно столько, сколько было необходимо, чтобы пережить зимовой голод; но и за такое приходилось отдавать очень много сил. Однако люди не тяготились своим положением – большую часть времени семейник пребывал в исключительном молитвенном состоянии, учась обретенному ими закону; труд же всегда высоко ценился за свои свойства духовного катализатора.

Жили там две семьи. Одна была большая, родовитая – собрала она вместе и детей, и внуков. Вторая была много меньше – только лишь холостой кузнец со своей матерью да названным сыном втроем и жили. Но ладно со всеми – и хорошо.

Кузнеца звали Дарманом. Был он мужчиной крепким, хозяйственным и мудрым не по годам. Да только жил всегда один и не желал никаких связей. Спрашивали «почему?», – равнодушно отмахивался. В общем – лишнего не имел. Так бы, наверное, и поседел в одиночестве, если бы как-то раз в поисках металла среди оплавленных городских камней не наткнулся на одного больного пришлого мальчишку, брошенного, видимо, своими родными умирать. Лепетал он на неизвестном картавом языке и выглядел дико – высокий, светлокожий, прямоволосый. Страдал от голода – весь опухший, с неестественно вздутым животом. Таким Дарман и принёс ребенка в родной семейник. Подлечил, откормил, да приютил у себя, не стал выгонять. Оно и понятно – мальчишка очень полюбился мужчине. Был он кроткий и молчаливый, но очень старательный. Быстро он начал учиться всему у своего нового отца, а от mata-g перенял постепенно любовь к молитвам. Вот только имя своё сохранил - непривычное на слух для семейника пришлое «Ланс». И слушал он, слушал – но что сам думал, почти никогда не говорил.

Так шло время. Потихоньку старел Дарман, а рядом всё только крепчал в плечах Ланс. Незаметно для мужчины сын из мальчишки возмужал до статного красивого молодого паренька. Однако отца он слушался всё равно, и всячески перенимал у него житейские привычки. Он не любил компании и заместо этого частенько уходил в леса – там ему всегда было спокойней. И много работал – помогал Дарману в кузнечном деле.

Очередная зима ударила исподтишка, первыми же заморозками забрав с собой и так нешарадкальный урожай, какой обычно сравнивают с ядерными годами предков. Те крохи, что всё-таки удалось спасти, даже на четверть не заполняли зерновую яму. И овечье стадо назло вдруг сделалось особенно больным. Просить помощи у ближайших соседних поселений не имело смысла – нужда в зерне затронула тогда всех. Семейник стал готовиться к унылым голодным месяцам… Однако случилась ближе к концу зимы беда куда более страшная.

За день перед седьмой Луной внезапным стремительным набегом общину разграбили, не оставив припасов даже на посев.

Понятно, кто это были за злодеи – очередное пришлое для этих гор племя, гонимое собственными животами. Отрешённые ото всех. Понятно так же, как они застали семейник врасплох – хитростью и одним настоящим предательством. Ведь знали они, когда почти все взрослые мужчины семейника ненадолго задержатся вдали от дома. Знали, что после этого со двора им подадут сигнал. И в ранний утренний час ворвались с налёту в общину, шумя непереводимыми картавыми речами, и целенаправленно разбежались хватать всё съестное. Кто из женщин с детьми был в семейнике, тех отталкивали от себя – до загадки удивительно, что никого при том не убили. На Парвате подобные дела слыли обычным делом.

Закончилось всё скоро. Исчезли налётчики так же неожиданно, как и появились. А с ними пропали зимние запасы, больше половины овец, инструменты разного толка и тяжелый пашенный плуг. И один член семейника – Ланс, сделавшийся перед самым набегом будто бы больным. А позже подсобивший своим одноязычникам в грабеже и скрывшийся заодно с ними.

Как возвратился Дарман с остальными мужчинами в семейник, как увидел всё… И слова сказать не смог. Да и что тут скажешь? Мужчина в полном молчании только схватил своё потрепанное ружье-опло, нацепил лыжи и кинулся в погоню – за одним отчетливо выделяющимся на снегу следом, который почти сразу расходился с направлением остальных пришлых (те уходили прочь на равнину), заворачивая в сторону – к холмам и дремучим лесам за ними.

Долго он гнался за Лансом. Тот напустил петлей по полянам, накружил ложным ходом вокруг холмов. Да только Дарману знакомы были подобные уловки. Медленно, но верно он настигал беглеца. Чтобы на исходе дня, обогнув очередной заснеженный склон, завидеть наконец одинокий силуэт под знакомым целлофановым плащом. Столь близко, что его развеивающаяся тень на покрасневшем вечернем солнце падала почти у самых кончиков лыж Дармана. Силуэт сопел и торопливо хрустел льдистой коркой сугробов по опушке к лежащему впереди неглубокому оврагу, за которым поднимался лес. Преследователя он, видимо, не заметил.

Узнал Дарман своего сына и замер, словно вовсе сделался без сил. Родной еще вчера человек предательски бежал теперь прочь. И уносил с собой украденные у Дармана воспоминания. Ребра от этих мыслей сжались, норовя сомкнуть сердце. Мужчина набрал в больную грудь зимнего воздуха и прокричал громовое «Стой!» Лансу. Тот обернулся, показав на мгновение своё удивленное бледное молодое лицо, но тут же вновь заспешил к оврагу. Темнело быстро – беглецу нужно было только пересечь лесную границу, и Дарман знал, что в таком случае его уже будет не найти.

Мгновения стремительно таяли. Вот беглец, добежав до овражьей границы, двумя движениями отвязал от себя лыжную пару и сбросил отдельно вниз, чтобы не поломать при спуске. «Стой!», – ещё громче разнёс Дарман эхом по округе. И Ланс словно послушался – остановился неожиданно у самого обрыва, неловко зацепившись за ветвь первых низкорослых берез.

«Ланс, стой», – и вдруг к Дарману комом подступил страх, парализовав слово. Страх отца или голодного зверя. Нет, не мог он сейчас так вот дать ему уйти. Миг. Мужчина, совсем без чувств, резко скинул опло, обхватив крепко холодный металл, упал на одно колено и спустил курок. Звонко по межгорным пространствам отдала бронза, хлопнув стволом. Ланса резко откинуло вперед, и он пропал из виду, свалившись вниз.



Стало легче. Правда. Только ещё Дарман страдал от непонятной давящей боли в груди – но с выстрелом она ушла. Он сделал то, что должен был сделать. Сердце стучало – стучало сильно. Но уже не так, как минуту назад. Он правда сумел убить? Медленно мужчина побрёл к оврагу.

Ланса не было. На снегу остались лишь один след от падения и немного крови – та тонкой чередой редких капель уходила прочь и скрывалась в порослях ёлок, примыкающих к лесу. Не осталось и лыж. Ушёл.

Слушайте… Должно быть вам знакомо чувство завершенной работы? Тяжелой работы, подошедшей наконец к концу. Дарман знал такое. И от того сам от себя шарахнулся, когда ощутил подобное в тот момент. Погоня для него закончилась. Нервно затряслись руки, выронив оружие. Никогда бы Дарман не стал убивать. Но, наверное, сын бы о нём теперь так не сказал. Тогда Дарман просто сел у обрыва и заплакал. А потом рассмеялся – вспомнил, что всё же по воле случая не отнял жизни родного человека. Это всё равно успокаивало. Можно ли идти против человеческой природы?

«Прощай», – отпустил Дарман сына.

Но беглец решил не теряться среди лесов.

- С тобой всё в порядке? – вдруг тревожным голосом крикнул овраг.
И из-за низких ёлок вышел, поддерживая раненую руку, Ланс. Наконец они смогли посмотреть друг на друга – снизу вверх. В овраге стоял молодой паренек, только-только познавший худую растительность на лице. Бледный, как и всегда. Не улыбался и не злился. Поникший. Он постоял так немного, убедившись, что с Дарманом всё в порядке, и позволив ему посмотреть на себя в последний раз, и сказал твердо:
- Я ухожу, отец, – и кивнул в сторону густых хвойных ветвей, из-под которых только что появился.
- Ты истекаешь кровью, – возразил Дарман.
- Просто зацепило рукав, ничего серьёзного – ранку я уже перевязал. Со мной всё будет в порядке. А ты лучше бы возвращался домой.
Дарман и вспомнил тут же все события минувшего дня. Его ли сын стоял теперь перед ним? А раньше? Сомнения скопом сразу накинулись на мужчину. И за что?..
Дарман поднялся на ноги. Своё опло аккуратно перекинул обратно на плечо. И обратился к сыну:
- Поговорим?
А пока паренек решал, сам аккуратно спустился по снегу вниз.



Солнце спряталось за белоснежными зубьями гор, окрасив воздух прощальным алым шлейфом и пообещав тёплую ночь. Ланс остался стоять на месте и лишь тихо наблюдал за причудливыми узорами природы. Страх ли, совесть ли дали ему сил сохранить лицо перед Дарманом – трудно сказать. Но вот они уже поравнялись в молчании друг с другом. Глаза… Глаза Ланс отводит.
- Мы сможем вернуть свои припасы, Ланс?
Тот отрицательно закачал головой:
- Эти люди уже ничего не отдадут обратно. Они готовы к драке. И их много. Очень.
- Почему ты тогда не пошёл вместе с ними?
- Я пойду. Сумею их догнать на какой-нибудь стоянке. Но я почему-то знал, что ты меня не оставишь просто так. Поэтому решил сначала следы увести куда подальше – чтобы ты вдруг не наткнулся в пути на кого-нибудь… Еще.
- Поздно уже заботиться обо мне, как думаешь? – Дарман нахмурился, складывая недовольными морщинами смуглую кожу. – Даже не знаю, сможем ли мы теперь пережить этот год. На одном клевере прокормиться точно будет тяжко.
Ланс только вздохнул:
- Отец, я не вижу смысла в этом разговоре. Мы с тобой и так всё понимаем. Иди домой и…
- Молчи! – Дарман вдруг чуть не зашипел. – Молчи уж, городское отродье! И так уже наломал дров. Много ли ты думал над своим поступком? Мыслил о последствиях, а? И лучше бы тебе сказать «нет», но я всё равно знаю, что это неправда. Ты умный мальчишка. И от этого мне становится только дурней – потому что я не могу придумать достойного оправдания. Помнишь, каким я тебя нашёл – покинутого своей же семьёй? Ты съел на голод какую-то дрянь и мучился; так бы и закончил, не приди я тогда вовремя. Но судьба, видимо, такая. Про меня ты прекрасно знаешь, и про свою dadi – мы тебя любили. И другим ты не был противен. И что же – теперь взять и принять, что твой сын променял родной семейник на сборище диких пришлых разбойников? Куда пропало в тебе всё то, что мы старались воспитать?

Ты нашёл себе родственную кровь? Родной язык? Пускай - хорошо. Ну и ушел бы так просто с ними! Не прощаясь, но и не впуская в дом, что кормил тебя все эти годы, грабителя. Не знаю, какой целью ты утешаешь себя. Чтобы тебя сразу приняли за своего? Как кость кидают собаке, желая её задобрить, так ты бросил на растерзание нас.

Дарман остановился, чтобы перевести дыхание. Вновь неприятное чувство резало его грудь. Так они еще немного постояли в тишине. Пока мужчина брал себя в руки, Ланс всё ждал чего-то, терпеливо стоял и лишь взглядом старался не задеть взгляд отца.

- Что, обидно за такие слова?
Но Ланс вновь покачал головой – чуть стыдливо, чуть упрямо:
- Договаривай, что хотел сказать. Я, может, и заслужил. Но после – ухожу. Нам двоим уже надо спешить, пока ночь совсем не поспела.
- Хорошо-хорошо, Ланс. Тебе известен финал – я скорее всего умру, и твоя dadi умрет. И весь остальной семейник… А может, другая семья и выкарабкается. Но только не мы с матерью – мы понесем ответ за твой поступок. И всё, видимо, для того, чтобы тебе лучше жилось в новой стае. Но не думай – в почете ты у них не будешь всё равно. Если я правильно вижу, то тебя сумеет узнать всякий. Ты… Ты уподобился людям до Великой Войны – думающие лишь о себе, лелеющие одну только собственную шкуру, позабыв обо всём на свете. Слепые до других. Отец моей матери хорошо ей о них рассказывал – каким был человек той эпохи. Беспозвоночные твари, умеющие лишь пожирать. Каждый ставил себя выше всех остальных – и тот мир пришёл к краху. А теперь я что-то подобное вижу в тебе. Горько мне, Ланс, что я раньше не сумел этого заметить… Ты стал эгоистом.



Небо заполонили синеватые сумерки, отражаясь бликом на лицах мужчин. Ланс, казалось, сначала и вовсе старался не обращать внимания, но сейчас, бледный, он сделался ещё бледней. Последнее слово острым лезвием полоснуло Ланса по лицу и оставило на его выражении страшный след. Он только бросил в ответ:
- Дурак!
- Ты променял одно семейство на другое; и не просто променял – продал. Разве не так люди поступали раньше?
Но Ланс уже совсем не слушал отца:
- Как же ты мог подумать обо мне так ужасно?! Не знаешь правды и не видишь её. Эти люди… Они и так хотели напасть. Не я их привёл – пришлые сами до меня добрались. Разнюхивали о нас. И знаешь, что хотели сделать после? Вырезать всех в семейнике, а двор оставить себе. И ты думаешь, я мог так вот позволить этому случиться? В том и дело, что семья у меня была всего одна – вы. Я никем больше так не дорожил, как вами. У меня был выбор – дать вам всем погибнуть или попытаться договориться с пришлыми и обойтись без крови. И ведь получилось - так всё сегодня утром и вышло.
- Ланс, я не хочу этого слышать. Это же простое оправдание. Но если даже всё так – моего мнения ты не спросил. Закончить жизнь, стоя на защите собственного дома? Не худшая участь, если уж так велит судьба. Всяко лучше, чем вмиг остаться без всего, когда до сих по ещё не растаял снег. Что я скажу семейнику, когда возвращусь обратно? Не думаю, что нам помогут эти твои слова. Ведь я учил тебя совсем другому. Закон…
- Что угодно. Но отец, молю – не смей думать обо мне как об эгоисте! Когда я вдруг увидел перед собой бледные лица, услышал знакомый говор – я испугался. Мне стало страшно. Потому что вспомнил своё детство. Люди, не ученые о нашей вере. Как две капли – они и те, что всплывают в моей памяти. Я редко рассказывал тебе о своих детских годах. Тогда было много ужасного. И в тот миг прошлое будто вернулось, чтобы закончить начатое – подкараулили меня, пока я был в лесу, и прижали к земле. Жуть, если представить, что думали со мной сделать. Но мне повезло – пришлые приметили во мне «своего» и позволили поговорить.

Сколько у меня было выходов? Я мог… правда мог просто дать погибнуть себе и всем своим близким людям, защищая то, что готов защищать всем сердцем. Но ничего бы мой поступок не изменил. Понимаешь? Кому я помогу своей кончиной? Как сделаю из смерти что-то хорошее? Мы бы просто исчезли, оставив мир без новых попыток стать чуточку светлей. И тогда я осознал, насколько не имею права поступать по совести или пойти на легкий поступок и отдать одну только свою жизнь. Потому что я не эгоист. Ты учил высшей жертве – и я выбрал душу, без которой только и можно совершить предательство. Просто смерть никому ничего не даст – и потому в ней нет смысла.

А знаешь, что я могу сделать иначе? Я могу пойти к тем, кому правда нужна помощь – к своим собственным людям, блуждающим слепо еще со времен Великих переселений. Я… Я могу попытаться повести их к чему-то определенному, понимаешь? Я не забыл твоего слова. Не забыл, чему вы меня учили. Ваше твёрдое, уверенное понимание мира воспитало меня. И я мог бы подарить это воспитание тем детям, подобным когда-то мне. А кроме них – попытаться изменить как можно больше людей, с кем бы не была встреча. Спасти их. Может, даже возглавить. Я тогда скорее всего погибну – но черт... Вот это уже будет чего-то стоить. Объединить под одним началом, чтобы прекратить наконец грызню и начать строить себе новый дом, а не бежать вечно от старого. Я хочу этого для них.

И в конце концов я пошёл по пути меньшего из двух зол. Ты даже не представляешь, какой это тяжелый выбор. Пожертвовать не просто жизнь, а частицу себя. Такова цена, но ведь никак иначе и нельзя менять мир. Я честно постараюсь им всем помочь. Расскажу о нашей вере, о законе. Повторю ваши слова для тех, кто никогда не имел шанса услышать. Да просто – успокою их знанием. Потому что они тоже люди. И имеют право, чтобы то, что случилось когда-то со мной, никто больше не познал; и что произошло с вами – тоже. Отец… Я не могу видеть ни тебя, ни кого либо ещё, кто хоть мало-мальски мне дорог. Я предал. Мне очень жаль, но в этом я тверд. Ты говорил, что жертвенность другим людям нужно ставить своей высшей ценностью. Так я и поступлю – и буду жить ради тех, кто бродит попусту уже слишком долго. Необходимую цену на алтарь я принёс.



Ланс не мог больше сдерживать слёз. И заплакал – горько, искренне. Дарман, склонив в темноте голову, тоже молчал, позволяя нескольким слезинкам скатиться вниз по щеке. Белая наливная Луна, выйдя из-за облаков, полным диском освещала теперь овраг и двух скорбящих в нём мужчин. Где-то вдалеке завыл тихо хриплый волк. Дарман первым очнулся от наваждения:
- Ланс, прости меня…
- Нет! – парень опомнился и собрал эмоции обратно. – Не вздумай меня жалеть. Я не стану с тобой прощаться. А ты не станешь прощаться со мной. Иначе моя жизнь потеряет смысл.

Дарман ничего не ответил. Он хотел выразить что-то, но туманная мысль прочно засела вдруг у него в голове, не давая озвучить чувства.

- Уже полночь. Пора каждому идти своей дорогой.
Ланс сказал это, но сам всё никак не мог сдвинуться с места. Он чувствовал, что нужно сделать последний шаг, но не мог решиться. Не так-то это просто. И он ждал чего-то от самого близкого ему человека. Дарман тоже почувствовал. И разобрался наконец с мыслью:
- Мой Ланс… Мне кажется… Нет, я точно знаю – ты ошибся. По своему ты думал правильно, но вещь основополагающая осталась у тебя в тени – и ты неверно стал толковать мои слова. Не уходи, прошу… Нужно закончить это.

Я согласен с Дарманом, но здесь нам придётся всё же прервать на время его речь. Поверьте – это необходимость, к которой я и сам изначально не хотел прибегать. Но дальше прозвучат важные для формирования внятной формы последующего диалога слова.

Ты знаешь, что пространство без единой определяющей всё основы теряет свою крепкую систематичность и становится под воздействием внешних сил больше вязкой глиной нежели обожжённым кирпичом. Мир становится хаотичным. Нет, никуда не пропадают все лучшие чувства, что может испытывать человек. Мы всегда, независимо от условий, можем стремиться к своему высшему благу, к чему-то лучшему, справедливому в жизни. Но ведь эти слова по самой своей природе различны и непостоянны. Справедливость у каждого из нас своя, отличная от понимания её всеми остальными людьми; подобное можно сказать почти обо всём, что думают и к чему идут люди. И если оставить их просто так, самих по себе – народы быстро превратятся в водоворот миллиардов несущихся в разные стороны ярких целлофановых пакетов, каждый из которых своей главной целью будет стремиться доказать остальным своим братьям-пакетам, что его путь единственный верный. Таким был довоенный anishta -мир, который в итоге пал жертвой осознания бессмысленности этого вечного движения по кругу.

Однако из ловушки есть выход – это наша определенность жизни. Она, как нить, протянутая сквозь многочисленный пёстрый целлофан, превращает хаос в структуру, ведет в нашем восприятии к постоянству окружающего пространства. Твердое понимание мира и своего места в нём – разве не это является справедливым для всех, в независимости от того, как каждый на эту справедливость смотрит? Четкое представление о самом себе и об отношениях с другими людьми, отсутствие извечных бестолковых метаний, заместо которых знание своей собственной цели и посвящение ей всех сил. Мне кажется, справедливей определенности нет ничего… Но так просто её, конечно, не достичь. Помнишь два основополагающих закона?

- Да.

Конечно. Первый закон был хорошо известен нашим предкам – сильный пожирает слабого. Всегда и везде. За этим законом кроется извечная человеческая борьба. Не явная, конечно. Порой кажущиеся сильным и слабым в действительности имеют прямо противоположные места. Но! Но второй почему-то скрылся от них, или люди сами предпочли закрыть на него глаза. Это наш найденный заново закон определенности – она (определенность) достигается жертвой «Я» в отношении окружающего «Мы». Ведь правда – любое живое существо получает ровно столько, сколько оно может отдать миру. А для определенности, как важнейшего чувства человека, требуется и наивысшая жертва, которую только можно принести. Ему же, человеку, не найти ничего более ценного, чем его собственное сознание и людское общество вокруг, придающее этому самому сознанию ценность. А значит – жертвование собой другим людям и будет единственным правым способом прикоснуться к пространству без прежней суеты.

Не волнуйтесь, многого мы не потеряли. Обо всём этом параллельно говорил сейчас и Дарман. А Ланс, скроенный не хуже любого чтенца, раздумывал, как ты, каждое слово. И так же не видел своей ошибки:

- Отец, я посвящен в твои мысли. И знаю этот закон.
- Но ты не понял его. Ты хочешь вести людей к твердому пониманию мира. Но как ты это сделаешь? Откуда узнаешь верный путь? Для того чтобы открыть людям определенность, нужно самому её познать…. Ты искал в себе силы для этого, да – чтобы решиться на столь тяжелое решение. Отдать частицу себя, пожертвовать чувственным сердцем ради спасения своих людей – это правда почти нечеловеческий выбор. Но к чему ты придёшь с ним? Ты сможешь, быть может, вогнать своей сияющей дырой в груди людей в страх и начать управлять ими – но разве подобное поможет привести их к нашему понимаю жизни? Без души ты выстроишь только бездушное руководство. Чтобы вести – нужно нечто большее.

Ты отдал частицу души и получишь за это ровно столько, сколько можно получить. Но как ты мог забыть?! Определенность требует от нас наивысшей жертвы. Отдать же за неё частицу души – это не самый тяжелый путь. Что всегда труднее всего сделать в тяжелый момент? Отдать что-либо или, не смотря ни на что, сохранить? Сохранить трудней, Ланс. А отдать – всегда похоже на «откупиться». Ты отдал душу на растерзание и назвал этот поступок самопожертвованием; однако истинное самопожертвование – это когда в жертву приносится не душа, а её сохранение. Это и будет той высшей ценностью, о которой ты говорил.

Лишиться осколка души можно всего раз. Но вернуть его обратно в сердце будет уже почти невозможно. И кем ты останешься без него? Я верю, что у тебя хватит сил собрать вокруг себя своих соязычников и научить их тому, что ты успел перенять у нас. Но люди не почувствуют того, что не увидят в собственном лидере. А свое твёрдое восприятие мира ты потерял, когда позволил изменчивым обстоятельствам возобладать над твоей прежней основой.

Так сказал Дарман и стал ожидать ответа сына; Ланс казался больше не обиженным, но чрезвычайно задетым:
- Вот значит, как ты это видишь, отец? Ты просто пытаешься меня задавить? Унизить, чтобы я пустил себе пулю в лоб? – спросил со злобой он.
- Ланс, я больше не сержусь на тебя.
- Тогда что значат все эти слова? Ведь твоя определенность противоречит сама себе! Я спас и тебя, и бабушку, и весь остальной семейник от страшной смерти. Реши вчерашним днём я вас не предавать – сегодня из нас никого бы уже не осталось в живых. И какая это тогда жертва? Кому? Просто в наших треклятых горах исчез бы очередной семейник. Пришлым что – зарежут и через Луну уже всё забудут. Наши смерти оказались бы принесены впустую – разве об этом говорит закон? Разве жертва себя людям заключается в бессмысленной смерти? Вот что точно просто – так это умирать, отец. Умирать за что угодно на свете – лишь бы сохранить своё «Я» для себя одного. Это, как по мне, и есть как раз настоящий эгоизм – когда ради прожития своих последний минут с душой игнорируются все остальные люди, нуждающиеся в помощи. Определенность нужна не мертвым, а живым! Убили тебя сегодня – и никто бы больше не узнал о законе. Никто! Нет-нет, это совершенно не жертва «Я» людям – это слабость перед самим собой. Ведь в подобном случае никто не передаст пришлым людям знания об определенности и о законе; а значит они так и продолжат жить и умирать, поглощенные хаосом в сознании. Судя по твоему пониманию определенности, «Я» перевешивает «Мы» в важности – и никакая это тогда ни жертва, твоё «сохранение души», потому что в первую очередь она направлена не в помощь людям, а лишь одному себе. Я же хочу спасать не себя, а остальных – их больше и они важней.
- Хватит спасать людей, Ланс. Они должны прийти ко всему сами.
- Прийти к тому, о чем они ничего не знают?
- Да! Пусть сами ищут тропу к определяющей опоре. Ланс, посуди сам – мы проходили это миллионы раз. Наша история кишит попытками изменить человека извне. Но это невозможно – каждый должен самостоятельно прийти к цели. И насчет жертвы я не заблуждаюсь и не вру – ведь именно сохранение пусть не тела, но души в любых возможных испытаниях судьбы ведет к независимости от её диктаторских замашек. Ведет к настоящей свободе от мирского – а с ней раскрывает и определенность. Это поистине тяжелая ноша – хранение, не смотря ни на что. И не заблуждайся, порой для самого себя лучше всего кажется всё же отказаться от духовных принципов – но закон требует полного подчинения.
- Но я не вижу в этом помощи другим! «Мы», сказанное в законе - неужели ты готов просто бросить всех, слепых, в тумане?
- Никто и никогда не должен оставлять других людей в одиночестве, Ланс. Наша высшая помощь в этом деле – это собственный пример. Вот чему должна была быть посвящена твоя жертва – наставлению людей, но не призывом или указом, а своей собственной жизнью. Человеку не объяснить состояние постоянства – его можно только показать. Личным примером должна начинаться эта помощь, и ей же должна заканчиваться. Ты спас свой семейник от гибели – и я благодарен тебе за это. Но за наши жизни ты заплатил слишком много. Пускай мы бы все до последнего лучше сложили свои головы перед напором пришлых. Думаешь, смерть ничему не учит? Однако пришлые бы на своей шкуре ощутили, каково это – несломленное чувство определенности в других людях. Стёрли бы наш семейник и пришли вскоре к другим. Увидели бы то же самое. За ним – третий, четвертый, пятый… Столько, сколько нужно, чтобы потерянные люди начали задумываться над основами окружающего его мира. На этом ты и оступился. Позволил им диктовать условия, сам стал подстраиваться под них. Это разве можно назвать твёрдостью духа? А то, что ты выбрал взамен – это путь рождающейся империи. Я вижу по тебе, что с тобой пришлые обретут новый дом. Тебе удастся дать своему народу многое, открыть им блага спокойной жизни, хоть и стоит это всё будет обилием чужой крови. Да… Но с рождением своим чередом придёт и смерть; твой новый мир сотрет время. Мы сами ведь ныне живем среди подобных обломков… Знаешь, возможность безвольно слушаться во всем другого человека – вещь, которая была, есть и будет лакомым куском для большинства людей. Без ответственности перед другими и перед самим собой жить просто. Но подобное воспитывает не взрослого, но ребенка, которого ты ничему не научишь. Пора наконец дать людям шанс самим состроить в себе духовный стержень-основу. А это должно быть личным делом каждого – в наших силах лишь продолжать жить дальше и не отступаться перед трудностями судьбы.

Дарман окончил слово.

Они стояли, бедные, и смотрели друг на друга какими-то пустыми глазами. Вымотанные, обескровленные словесным сражением. Ланс казался совсем потерянным – он хотел сказать что-то ещё, но видно было, что в голове его произошла непонятная пока ему самому роковая перемена. Луна прожектором встречала весну.
- Ну так что? – неловко спросил Ланс.
- Не стану я тебя убивать. И преследовать. Иди к пришлым и делай то, что должен.
- Только я больше не хочу.
- Ланс, тогда иди со мной…
- Нет. Мне осточертели все – и пришлые, и ты, и весь твой семейник. Я разбит и теперь хочу покоя.

Мужчина решил приблизиться немного к Лансу, но тот тут же резко отошёл в сторону к ночным елкам.

- Хватит, отец! Ничего хорошего больше не будет. Уйду в горы. Там всегда было моё место. Мне почему-то спокойно только на вершинах хребтов. Может, потому что свысока исчезают всякие следы людей. А ты… Забирай dadi с собой и уходите прочь из семейника. Его дни сочтены. Идите через Парваты, на восток, спуститесь вниз по Железной реке к степям. Прямо на реке там стоит Ямный. Сит крупный – там ты точно найдешь себе работу. И, может, покой.

Ланс запнулся на мгновение. Подумал в тишине. А потом решил что-то про себя и потянулся за небольшим мешком на плече, чуть морщась от движений задетой пулей рукой. Оттуда достал кусок спрятанного под прозрачной упаковкой баранины и протянул Дарману:
- Возьми в дорогу. Так легче будет. Путь у вас неблизкий.
- Не приму, - Дарман махнул рукой. – Тебе оно нужней.
- Ошибаешься. Бери. Иначе придётся отдать волкам. Я говорю серьёзно.
Дарман только поник головой:
- Сын…
Но Ланс всё-таки заставил его взять мясо. И кивнул благодарно.
- Adieu, Отец.
Дарман попрощался в ответ.

И мужчины, погруженные в собственные думы, медленно разошлись в ночи, чтобы никогда больше не встретить друг друга. Из этого оврага никто не вышел победителем.

Так зародилась и пала империя.

Записан за 15 лет до Я.В.
Алексей
 
Сообщения: 14
Зарегистрирован: Июль 5th, 2016, 12:33 am
Anti-spam: Нет
Введите среднее число (тринадцать): 13

Re: Мясо (сказка)

Сообщение Татьяна Ка. Июнь 20th, 2018, 11:28 am

Алексей писал(а):Но дальше прозвучат важные для формирования внятной формы последующего диалога слова.


:shock:

Алексей писал(а):Ты знаешь, что пространство без единой определяющей всё основы теряет свою крепкую систематичность и становится под воздействием внешних сил


И это речь кузнеца?.. Однако...
«Есть в моей книге хорошее. Кое-что слабо. Немало есть и плохого. Других книг не бывает, мой друг». Марциал
Аватара пользователя
Татьяна Ка.
 
Сообщения: 9395
Зарегистрирован: Октябрь 26th, 2006, 6:46 pm
Откуда: Москва

Re: Мясо (сказка)

Сообщение Алексей Июнь 20th, 2018, 12:22 pm

Здравствуйте)
Не мог иначе
Алексей
 
Сообщения: 14
Зарегистрирован: Июль 5th, 2016, 12:33 am
Anti-spam: Нет
Введите среднее число (тринадцать): 13

Re: Мясо (сказка)

Сообщение Татьяна Ка. Июнь 20th, 2018, 12:51 pm

Алексей писал(а):Здравствуйте)


взаимно)

Алексей писал(а):Не мог иначе


Не могли, в смысле не подобрали или только эти слова, по-вашему, должны быть здесь? Но это же ваш герой. Он кузнец, университетов не кончал, философию не читал и вдруг такими мудреными словами глаголет...
«Есть в моей книге хорошее. Кое-что слабо. Немало есть и плохого. Других книг не бывает, мой друг». Марциал
Аватара пользователя
Татьяна Ка.
 
Сообщения: 9395
Зарегистрирован: Октябрь 26th, 2006, 6:46 pm
Откуда: Москва

Re: Мясо (сказка)

Сообщение Алексей Июнь 20th, 2018, 11:46 pm

Нет-нет, форма была задумана изначально.

Ну а часть самая ядреная потому намеренно и "вырвана" из общего диалога и идет уже как авторское слово. Но в целом да - не "не подобрал", но вкладывал с определенными целями. Но это не столь важно)
Алексей
 
Сообщения: 14
Зарегистрирован: Июль 5th, 2016, 12:33 am
Anti-spam: Нет
Введите среднее число (тринадцать): 13


Вернуться в Проба Пера

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 6